Гражданская война на окраинах России (Сибирь не исключение) была по своему содержанию партизанским движением. Поэтому в 20-е –30-е годы XX столетия бывшие красногвардейцы и красные партизаны представляли значительный слой советского общества.
Их участие в борьбе против белогвардейцев, особенно на таких широких пространствах, как Сибирь и Дальний Восток, имело для большевиков решающее значение. Организовав по собственной инициативе крупные военные отряды и даже целые армии в тылу войск Верховного правителя России адмирала Колчака, партизаны обеспечили быстрый успех частям Красной армии.
Разгромили атаманов,
Разогнали воевод.
И на Тихом океане
Свой закончили поход.
Очевидец, приехавший путем пастернаковского доктора Живаго, рисует следы буйства партизан, которые «приуготовили падение Колчака и легкое торжество Ленина и Троцкого…»
«Что подняло их с пиками в руках против режима, утвердившего их собственнические права, — спрашивает мечтатель-интеллигент. — Отчасти бесчинства атаманов, поборы, побои и хищничество, чинимые местной воинской властью… Но лишь отчасти… Мятежная вольница тайги восстала против порядка как такого… Когда саранча эта спускалась из лесов и болот на города с обозами из тысячи порожних подвод, с бабами — за добычей и кровью, распаленная самогонкой и алчностью, граждане молились о приходе красных войск, предпочитая расправу, которая поразит меньшинство, общей гибели среди партизанского погрома…»
Партизанщина и Ленина пугала. В марте 1919 года на VIII съезде РКП (б) он заявил: «…Пора уже изжить эти остатки партизанщины, которые были необходимы в определенный период… те традиции героизма красногвардейцев и красных партизан будут памятны, но теперь период другой — на первом месте должна быть регулярная армия… Как огня надо бояться партизанщины, своеволия отдельных отрядов, непослушания центральной власти».
Можно понять тревогу Владимира Ильича, если бравый сибирский партизан Тряпицын, именуя себя то большевиком, то эсером, то анархистом, носился по Приамурью, сея кругом смерть и разруху. Но когда Ленин телеграфировал обезумевшему от крови партизанскому командиру немедленно прекратить резню, то от Тряпицына в Москву ушла недвусмысленная ответная депеша: «Тебя самого, Ленин, поймаю — повешу!»
Пришлось отправить в Приамурье «укротителя сибирских партизан», уроженца Тобольска, командира отряда «Северной экспедиции Александра Лепехина, награжденного за чекистско-войсковую операцию по освобождению от колчаковцев Тобольского, Сургутского и Березовского уездов почетным революционным оружием — шашкой с вызолоченным эфесом и наложенным на него орденом Красного Знамени (этим особым видом награды были отмечены за Гражданскую войну всего двадцать военачальников; почти всех их расстреляли в 1930-е годы по вымышленным обвинениям в измене Родине).
Чекистский спецназ Лепехина тайно захватил штаб партизана Тряпицына и ликвидировал его вместе с любовницей Лебедевой-Кияшко, зверствовавшей не меньше своего сожителя.
Тем не менее услуги партизан после окончания Гражданской войны и разгрома вооруженных белогвардейских отрядов, рассеявшихся по всей Сибири, были достойно оценены советской властью. Вожаки и активные участники партизанского движения получили боевые награды, различные привилегии и официально признавались социальной опорой большевистского режима. На местах создавались комиссии и секции бывших красногвардейцев и красных партизан — такие объединения имелись в Тюмени и Тобольске (в Государственном архиве социальной и политической истории Тюменской области сохранились уставы. По их ходатайству в Тюмени появились Красногвардейская и Партизанская улицы).
Россомахин, командир полка
Тюменская секция красногвардейцев и красных партизан занимала второй этаж бывшего купеческого особняка на улице Республики, 30 и насчитывала около полуста человек, в том числе четверо награжденных орденами Красного Знамени. Среди них наибольшим авторитетом у тюменцев пользовался Павел Россомахин.
Он родился в Тюмени 1 декабря 1886 года. После смерти отца, мелкого почтового чиновника, мать бросила детей и 14-летний Павел остался для четверых братишек и сестренок за старшего. «Жилось, — вспоминал он, — очень трудно. Стипендии, которую я получал в ремесленном училище, не хватало, и мне пришлось давать частные уроки. День проходил так: вставал в 3-4 утра, стряпал хлеб, готовил чай… с 9 до 3-х — занятия в училище, потом сразу на уроки до позднего вечера, а завтра — то же самое…».
Одаренный и трудолюбивый юноша окончил в 1905 году Александровское реальное училище в Тюмени первым учеником и поступил безо всякой протекции в Академию художеств. Однако «существовавшие там консервативные порядки, — отмечал он, — мне не понравились, и я вернулся из Санкт-Петербурга в Тюмень, где устроился учителем — хотелось работать в народе и для народа. Дело наладил, с ребятишками сдружился. Преподавал им математику, родной язык, естествознание, рисование и гимнастику. В свободное время рисовал и изучал свой родной край — эту страсть мне привили живописец Н. В. Кузьмин и директор реального училища И. Я. Словцов, с которым я работал в его музее».
Тогда же Россомахин «сошелся с политическими ссыльными, каковых здесь, в Тюмени, было предостаточно». Он вел среди крестьян антиправительственную пропаганду, критиковал в журнале «Сибирские вопросы» уездное чиновничество. За учителем следила полиция, его квартиру в Тюмени на улице Садовой (сейчас Дзержинского) обыскивали.
Когда началась Первая мировая война, Россомахин, посчитав, что «интеллигенту стыдно сидеть в тылу, когда рабочие и крестьяне гибнут в окопах, добровольно ушел на фронт.
По сведениям Российского государственного военного архива, он зачислен «вольноопределяющимся в 43-й Сибирский пехотный полк». В дореволюционной России вольно определяющимися назывались призванные на военную службу или добровольно на нее поступившие лица с высшим или средним образованием и имевшие право сдать экзамены на первый офицерский чин. Им также позволялось иметь не казенное, а собственное обмундирование и обувь, сшитые на заказ, но обязательно из солдатского сукна. Видимым отличием вольноопределяющихся от простых солдат были погоны, которые обшивались витым бело-черно-оранжевым шнурком. В таких погонах сфотографирован Россомахин перед отправкой на войну.
Его посылали в военное училище, но он всякий раз отговаривался: «Должен нести все тяготы вместе с народом».
Пока хватало офицеров довоенной подготовки, командование считалось с этими принципами. Однако после неудачных для русской императорской армии сражений 1915 года и огромных потерь среди офицерского состава вольноопределяющегося Россомахина откомандировали в школу прапорщиков в грузинский город Телав: любые отговорки расценивались уже как неповиновение.
Как свидетельствует его послужной список, «в марте 1916 года произведен в первый офицерский чин и назначен младшим офицером 218-го, затем 160-го запасных полков». 30 августа того же года прапорщик Россомахин зачислен в 6-й Сибирский пехотный полк, где командовал пешими разведчиками и штурмовой ротой. За боевые отличия награжден Георгиевским крестом 4-й степени, орденами Св. Владимира 4-й степени, Св. Анны 4-й степени, Станислава — 3-й степени. Солдаты уважали своего командира: он не пил, не курил, не сквернословил… Не прятался в боях за спины подчиненных… После Февральской революции 1917 года штабс-капитана Россомахина избрали командиром полка.
Октябрьский переворот завершил развал русской армии, присягнувшей после отречения императора Николая II Романова от престола, Временному правительству Львова-Керенского. Одним из первых декретов новой власти — Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) и Совета народных комиссаров (СНК) — стал подписанный 10 ноября 1917 года декрет «Об уничтожении сословий и гражданских чинов», который отменял прежнюю структуру общества и упразднял все дореволюционные военные и гражданские ордена, медали, звания и другие знаки отличия.
Оружие, боеприпасы и военное имущество продавались. Из сорока с лишним командиров полков Западного фронта только Россомахин вывез организованно после заключения Брестского мирного договора с кайзеровской Германией 3 марта 1918 года личный состав полка с полным вооружением в Пензу. «Там, — вспоминал он, — на меня смотрели как на больного — сохранить такое богатство. А я иначе не мог, как же — народный учитель».
Не случайно именно его отправили делегатом к Ленину от 1-го Сибирского стрелкового корпуса с рассказом о реальном положении на фронте. Воспоминания Россомахина о встрече с «вождем мирового пролетариата» не публиковались по идеологическим соображениям. По утверждению боевого офицера, его собеседник, которого партийно-государственная пропаганда считала выдающимся военным организатором, «оказался плохим знатоком военного дела: не знал, что двух эшелонов Красной армии недостаточно, чтобы заполнить бреши на фронте…»
В то же время Ленин подробно расспрашивал Россомахина о настроениях в армии. Сказал, что партии пришлось частично воспользоваться и элементами, чуждыми пролетариату, проще говоря, уголовниками, иначе «нам не удалось бы восстание, однако мы постепенно очистимся от них». В конце беседы Ленин «обязательно велел побывать у военного комиссара Подвойского, так как тот «что-то затевает относительно регулярной армии. Сходите к нему, он хорошо говорит…»
Но Россомахин предпочел вернуться в Тюмень. Хотел учительствовать, а тут восстание чехословацкого корпуса военнопленных: так в Сибири началась Гражданская война. Когда 20 июля 1918 года белые вошли в город, то составили список «сочувствующих советской власти». В их числе оказался и Россомахин. От расстрела его спасло «ходатайство учительского союза и жителей Тюмени». Сослуживец полковник Дмитриев дал письменное поручительство: «Знаю Павла Афанасьевича как честного человека, а честного человека за убеждения расстреливать нельзя».
Выйдя из тюрьмы, Россомахин занялся созданием краеведческого музея. Бывая в деревнях уезда, выступал против насильственной мобилизации. Перед оставлением Тюмени колчаковцы хотели с ним расправиться, но ученики спрятали своего учителя в погреб. До прихода красных. Те, в свою очередь, назначили бывшего штабс-капитана, не спрашивая его согласия, командиром батальона 6-го крепостного полка. Такие подразделения формировались из перебежчиков, пленных и дезертиров. Обе армии, красная и белая, состояли в основном из мобилизованных крестьян, которые иногда по несколько раз переходили из одного войска в другое. По подсчетам академика Полякова, с февраля по декабрь 1919 года из Красной армии дезертировали миллион семьсот тысяч человек. У белых дезертиров было не меньше.
Горькая песня гайдаровского Бумбараша ярко характеризует такое состояние:
Красные, зеленые,
Золотопогонные…
А голова у всех одна,
Как и у меня…
Ленин 9 июня 1919 года приказал Реввоенсовету Восточного фронта: «Мобилизуйте в прифронтовой полосе поголовно от 18 до 45 лет, ставьте им задачей взятие ближайших уральских больших заводов вроде пермской Мотовилихи, обещая отпустить, когда возьмут их, ставя по два и по три человека на одну винтовку».
Поэтому крепостные полки использовались большевиками на Урале и в Сибири в качестве штрафных частей для прорыва белой обороны и расходовались полностью в одном-двух боестолкновениях.
После разгрома колчаковщины Россомахина освободили от военной службы по болезни, и он возвратился в Тюмень. Здесь в мае 1920-го его избрали в уездный ревком, где он заведовал одновременно отделами народного образования, здравоохранения, финансов, разрабатывал новые школьные программы и редактировал местную газету «Известия». За публикацию статей о пьянстве и мздоимстве партийных работников и чекистов Россомахина арестовали, предъявив обвинение в «контрреволюции путем печати». «Трое суток, — вспоминал он, — просидел в подвале Тюменской ЧК, пилил дрова и ел селедку».
Стычки с тупым местным начальством наскучили Россомахину: в августе 1920-го он уехал на Всероссийский съезд учителей в Москву и там добровольно вступил в Красную армию. Ему поручили сформировать из воронежских крестьян 1-й образцовый полк, инспектируя который председатель Реввоенсовета республики Троцкий не сдержал восторга: «С начала революции не видел таких сознательных, дисциплинированных и непьющих бойцов». За разгром отрядов грузинских националистов и взятие Нового Афона Россомахина наградили орденом Красного Знамени (знак ордена 8189, всего таких награждений 14900 с 1918 года по 1922-й).
Его очередное возвращение в Тюмень совпало с Западно-Сибирским крестьянским восстанием против продразверстки. Бывший народный учитель возглавил части особого назначения Тюменской губернии. Протесты Россомахина против массовых бессудных расстрелов повстанцев не понравились губкомовской верхушке, и после подавления восстания командующего ЧОН «вычистили» из коммунистической партии как «выходца из мелкобуржуазной среды». В 1924 году его назначили директором Тюменского педагогического техникума. Он много читал, вел археологические раскопки в окрестностях Тюмени, собирал архивные документы, составлял музейные коллекции.
Свои и чужие
Наш край не относился к ярко выраженной партизанской территории, поэтому своих, доморощенных красногвардейцев или красных партизан для того, чтобы их именами назвать тюменские улицы, не нашлось.
Кандидатуру бывшего начальника штаба Красной гвардии в Тюмени Василия Злобина на заседании секции красногвардейцев и красных партизан отклонили. Злобин провел до этого решения беспокойную жизнь.
Еще в 1916 году в Омске, где учился в коммерческом училище, вступил в подпольную большевистскую организацию уроженца Тобольска Залмана Лобкова (расстрелян колчаковцами в 1919 году в Челябинске, а его именем названа улица в тюменском Парфеново). Злобин участвовал в штурме Зимнего дворца в Петрограде. В Тюмень вернулся 1 марта 1918 года в составе 1-го Северного морского отряда Запкуса, установившего здесь советскую власть. После оставления красными Тюмени воевал с белыми в частях 29-й стрелковой дивизии. В 1921 году с должности военкома 256-го полка переведен в Тюмень ЧУСНАБАРМом (чрезвычайным уполномоченным по снабжению армии), недолго служил в Тюменском отделе ГПУ, дважды исключался из партии за моральное разложение (точнее — за пьянство), трижды судим за растрату казенных денег, страдал алкоголизмом и эпилепсией…
Заигрывание советских властей с бывшими союзниками-красногвардейцами и красными партизанами, численность которых в Сибири составляла десятки тысяч человек, прекратилась в 1929 году с началом коллективизации. Большевикам никак не удавалось расколоть партизан, обособив их «кулацкую верхушку». Этому сильно препятствовали традиционная сибирская спайка и былая боевая солидарность партизан. В некоторых округах Западной и Восточной Сибири они возглавили крестьянские восстания против насильственной коллективизации.
В партийной печати, включая тюменскую газету «Красное знамя», заговорили о «плохих партизанах» и «лже-красногвардейцах», потом был введен запрет на проведение съездов, конференций и собраний из одних партизан и красногвардейцев.
ОГПУ насадило в основных партизанских районах сеть тайных осведомителей и агентов — таким образом контролировалось поведение бывших партизан. Местная агентура обязана была «освещать политико-моральное состояние партизанских авторитетов, отношение партизан к коллективизации, а также выявлять наличие организованных видов контрреволюционной деятельности и повстанческих тенденций среди бывших партизан».
Подводя итоги общесибирской оперативной разработки «Свои люди», ОГПУ указало: «Часть лиц этих категорий, принимавшая участие в партизанском движении и впоследствии занимая те или иные посты, позднее вследствие неумения работать на советских должностях, оставшись без службы, принуждены были возвращаться или к сельскому хозяйству, или в производство. Это обстоятельство послужило причиной обиженности…»
Очередной этап уничтожения красногвардейцев и партизан начался в 1936 году после ареста и расстрела организатора Красной гвардии и партизанских отрядов на Урале, командира бригады в сформированной в Тюмени 51-й стрелковой дивизии, награжденного двумя орденами Красного Знамени Сергея Мрачковского.
НКВД громило бывших героев-красногвардейцев и партизан во всех районах их проживания: на Алтае, в Кузбассе, на юге Красноярского края, в Иркутске… В Тобольске арестовали югорского партизана Платона Лопарева. В Тюмени — учителя и краеведа Россомахина. Повод для его ареста — «хранение в музее старинного оружия» быстро перерос в обвинение: «подготовка вооруженного восстания с целью свержения Советской власти».
Начальник Тюменского отдела НКВД Николай Петров и сменивший его Павел Прищепа хотели развернуть из местных бывших красногвардейцев и красных партизан свою «троицкую организацию». Ее руководителем представили Злобина.
Злобин, красногвардеец
В феврале 1938 года возглавившего в Тюмени правление артели инвалидов «Свой труд» Злобина арестовали «за связь с московским право-троцкистским центром». Через десять лет ему припомнили, как в 1928 году через Тюмень в Тобольск в ссылку под конвоем чекистов везли бывшего члена ЦК ВКП (б) Карла Радека, чье имя гремело в партии и в мировом коммунистическом движении. Тогда работавший киоскером «Союзпечати» на железнодорожном вокзале Злобин крикнул проходившему оппозиционеру: «Привет, Радек!»
Легко добившись от бывшего начальника штаба Красной гвардии Злобина признательных показаний в «организации контрреволюционного группирования в местной секции бывших красногвардейцев и красных партизан», чекисты провели в мае 1939 года судебный процесс. К тому времени репрессивно-политическая конъюнктура изменилась: наркома Ежова на Лубянке сменил Берия, и в чекистском ведомстве началась очередная чистка.
На суде Злобин отказался от своих «признаний» и заявил, что «подписанные мной показания являются легендой, сочиненной самим следователем Акимовым, применявшим ко мне меры психического воздействия, а именно: держал меня на конвейерных допросах, где неустанно твердил, что я враг Советской власти и должен расколоться и подписать все материалы следствия…»
Следователь Акимов написал, что «Злобин специально встретил Радека на станции Тюмень, где получил от него задание по вербовке троцкистских кадров». Перед лицом прибывшего в Тюмень высокого судебного начальства Злобин воскликнул: «Как известно, все политические преступники, а в особенности такой, как Радек, не мог следовать без конвоя — это первое. Второе — никогда бы Радек не разрешили вести беседу с посторонними лицами, а выходит, что я в присутствии московской охраны и начальника Тюменского отдела ОГПУ разговаривал с Радеком и получил от него шпионское задание. Отсюда вытекает: или все это — сплошная нелепость и фантазии следователя, или сопровождавшие Радека чекисты тоже были троцкистами, которые дали мне, продавцу киоска „Союзпечати“ Злобину, возможность свидания с Радеком для получения от него шпионских инструкций…»
В такой ситуации суд направил дело Злобина на доследование, и оно было прекращено УНКВД по Омской области в сентябре 1939 года при новом начальнике Захарове. Прежние, Валухин и Волохов, сами ждали в тюрьме расстрела, а следователя Акимова за «нарушения социалистической законности» уволили из НКВД и исключили из ВКП (б).
Тогда же отпустили на свободу Россомахина. Его восстановили в партии и назначили директором краеведческого музея. Когда 22 июня 1941 года гитлеровская Германия напала на Советский Союз, 55-летний майор запаса возглавил стрелковый полк сформированной в Ишиме 284-й стрелковой дивизии. Войну закончил в Берлине полковником в оперативном отделе штаба 1-го Белорусского фронта. К царским наградам и революционному Красному Знамени добавились ордена Красной Звезды, Отечественной войны 1-й и 2-й степени, медали «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией».
Общая численность исчезнувших в 1930-е годы красногвардейцев и красных партизан Гражданской войны не поддается учету. Однако можно определенно утверждать, что в годы «большого сталинского террора» основная часть этой социальной группы была уничтожена.
Причина террора заключалась не в том, что бывшие красногвардейцы и партизаны могли представлять потенциальную опасность для режима Сталина. Просто этот режим не признавал никакой общественной консолидации вообще, кроме той «управляемой», которая непосредственно отражала бы интересы диктатора. К началу 1937 года в СССР была создана обстановка для того, чтобы физически устранить не только всех бывших противников Сталина, но и ликвидировать прочие общественные силы, сохранившие относительную самостоятельность. Предоставленную возможность расправиться с красногвардейской и партизанской вольностью как угрозой «единству партии и народа» сталинский режим использовал до конца.
Избышев, красный партизан
Из-за отсутствия своих достойных партизанских кадров окраинную улицу в Парфеново назвали именем Артёма Избышева, руководителя отряда дезертиров, скрывавшихся от колчаковской мобилизации в Тарском уезде. Под новый, 1919 год, когда в школе села Седельниково шел новогодний спектакль, на который, понятное дело, собрались и стар и млад, включая сельскую милицию, «…в село въехали неизвестные лица, приблизительно семь человек, и открыли из винтовок стрельбу вдоль улицы. Во время столкновения с милицией один из милиционеров был убит, остальные разбежались… Благодаря урманной местности и глубоким снегам, преследование преступников даже высланным воинским отрядом не привело к благоприятным результатам…»
Партизанская война в Прииртышье была полна экзотики. «…Для устрашения врагов мешочки с порохом подвешивались к высоким деревьям и взрывались. Шум и страшный треск наводили панику на колчаковских карателей. Партизаны смело вступали в деревни, ежели там не было белогвардейских отрядов, ходили по улицам с песнями (непременно с революционными), агитировали за свободу, хвалились своей силой. Вволю попев, партизаны уходили за околицу, давали залп из всех ружей, затем с криками и песнями, временами стреляя, медленно двигались к селу Новомихайловскому, где находилась их база».
Колчаковцы всполошились после того, как в июне 1919-го партизаны Избышева обстреляли пароходы, курсировавшие по Иртышу. Управляющий Тарским уездом доложил в Омск: «Положение в с. Седельниковском все более и более ухудшается. Первоначально маленькая шайка Избышева превратилась в довольно внушительную. Распускаются слухи, что в Седельниковской волости оперирует банда в 3000 человек, которая скоро займет Тару и двинется на Омск».
Колчак направил в мятежную волость карательный отряд полковника Франка, усиленный поляками полковника Кадлеца и флотилией под командованием капитана Фомина.
Решающий бой произошел 27 июля 1919 года у Унарского моста через реку Уя. Избышев еще 26 июля отправился в Седельниково, чтобы организовать оттуда помощь унарцам, но задержался в пути и прибыл в село, когда его уже заняли колчаковцы. Попавшего в засаду предводителя тарских партизан расстреляли. По другим сведениям, он застрелился сам.
Полковник Франк донес Колчаку: «Ни в одном полученном мне районе нет больше вооруженных шаек, все они разбиты и разоружены. Главный руководитель восстания Тарского уезда Артемий Избушев (Избашев), а также его главные помощники, два брата Дубко, Коклемин и приехавший из Советской России агитатор Маркевич — частью казнены, частью убиты в сражениях». Далее в донесении Франк отметил: «…Польский отряд полковника Кадлеца ограбил несколько селений начисто, включительно до белья и одежды».
Через два года все уезды Тюменской (Тобольской) губернии охватило другое восстание. Восставшие крестьяне захватили Тобольск и удерживали его до 8 апреля 1921 года. В советской историографии утверждалось, что это восстание подняли «уцелевшие после разгрома Колчака белогвардейцы, эсеры, кулаки, попы и купцы».
Однако в последние годы отечественные историки пришли к выводу, что главной причиной восстания в нашем крае была продразверстка — безмерное, безмозмездное и насильственное изымание у крестьян продуктов их труда (хлеба, мяса, масла, рыбы, пушнины) советским большевистским государством, его уполномоченными продотрядами. Трактовка восстания в виде белогвардейско-кулацко-эсеровского мятежа опровергнута. В настоящее время эти трагические события рассматриваются как «защитная реакция крестьянства на государственный произвол и насилие».
Но именами партизан 1921 года улицы в Тюмени почему-то называют.
Фото: из открытых источников
