Дети войны, эвакуированные в тыл, помнят, как их приняли и вырастили на Тюменской земле.
_Что могло быть хуже для советского ребенка в годы Великой Отечественной войны, чем быть рожденным за полчаса до войны в большом и красивом Ленинграде?! Наверное только одно, быть потомственным немцем: по имени, фамилии, происхождению._
Эльвире Карловне Шефф не было и 8 лет, когда её семья в одночасье была отвергнута обществом, родители высланы из Ленинграда, а она с четырёхлетним братом Лёвой отправлена в эвакуацию в далёкую Сибирь.
Сколько точно по времени шёл поезд, она не помнит. Документы расходятся в датах. Добирались до станции Ялуторовск они, по разным источникам, от недели до месяца. В коптящей теплушке её сверстники умирали один за другим: от страха, от стресса, от голода, от того, что просто нечем было дышать. Ей повезло чуть больше, чем другим: досталось место у котла, но возле окна, где была возможность дышать в узкую щёлку. Может, это, а может, мысли о том, что в другом конце вагона её ищет и ждет маленький брат, помогли вытерпеть и голод, и жажду, и ненависть сопровождавших особый груз.
Уже потом, став взрослым, красивым мужчиной, её Лёва примет ожидаемое, но очень трудное решение: отправляясь с невестой в загс, он попросит у будущей тёщи разрешения носить их фамилию — Могутовы, прервав фамильную нить обрусевших немцев Шеффов. «Я не хочу, чтобы моих детей обвиняли в том, что они по национальности немцы», — пояснит для близких он свое решение. А пока этих двух неразлучников ждала долгая дорога в Сибирь.
«Я все больше без памяти лежала. Нас чем-то поили, чтобы мы больше спали и меньше плакали. Помню на одной из станций я видела дом и в нем ёлочку наряженную. Значит, был Новый год. Мы в вагоне не праздновали, а там, значит, он наступил», — вспоминает Эльвира Карловна и вытирает слёзы. Слишком долгой и страшной оказалась для неё дорога в тыл.
Когда весной 1942 года они прибыли на станцию Ялуторовск, почти никто из детей не мог самостоятельно двигаться: кого-то сердобольные ялуторовчане несли на руках, тех, кто постарше, складывали на подводы. Первая сытная еда за время переезда — булочки и горячее молоко — не пошли на пользу. Всех поголовно рвало. Ссохшийся пищевод не мог принять даже хлебные крошки. Но детей выходили, подняли, выучили, влюбили в этот простой провинциальный городок.
— Эльвира Карловна, а вы помните своих воспитателей?
— Фамилии не помню, здесь нас встретили Надя и Люба, наша Любушка. Мы звали её тетя Любушка. До того она была к нам ласковая, всегда жалела нас, заботилась.
— А с родными удалось потом встретиться?
— Мама с папой через полтора года нашли нас, приехали сюда, устроились на работу, забрали нас. Папа пошёл пастухом пасти стадо. А до войны в Ленинграде он метро строил. Мама наша Шарлотта на мельницу пошла, мешки чистила. Выжили мы, выжили, Сибирь подняла нас, не выбросила.
Вот только возвращаться в некогда родной Ленинград семья Шеффов не захотела. Всю оставшуюся жизнь Карл Адамович и Шарлотта Фридриховна вместе со своими детьми Лёвой и Эльвирой прожили здесь, на Тюменской земле. Никогда больше не возвращались в Ленинград их дети.
Детская обида и боль за то, что в окруженном городе их посчитали родственниками фашистов, и сейчас не дает Эльвире Шефф вернуться туда, где начиналось ее счастливое детство — в Московский район Ленинграда. Родственники уже не пытаются её уговорить: «У нашей Эльвиры Карловны настоящий немецкий характер. Она всегда такая: строгая, аккуратная, исполнительная. А если какое решение приняла, переубеждать бесполезно».
В пронзительно синие глаза вчерашней девочки Эли, эвакуированной из Ленинграда, можно смотреть бесконечно. Несмотря на пережитую боль, в них очень много тепла и света. И даже сейчас, окруженная в предпраздничные дни повышенным вниманием, она старается больше рассказывать не о себе, а о той несправедливости, что запомнилась на всю жизнь, о девочке Люсе, с которой ехали в вагоне, о брате, который за время пути так исхудал и обессилел, что выглядел, как скелет, обтянутый кожей. И о том, как ждали на станциях тёмные безлунные ночи, чтобы ехать в тыл, не попадая под бомбёжки.
Открытие мемориальной доски на здании бывшего детского дома для Эльвиры Шефф особый момент восстановления справедливости военных и послевоенных лет. О своих воспитателях она говорит, как о солдатах: «Воевали они. За нас воевали, за каждую жизнь боролись!»
