А у них там еще и Фукусима, теперь им вообще не до европейцев с их желаниями и мечтами.
В премьере этой недели «Токийская невеста» режиссера Стефана Либерски по сценарию известной писательницы Амели Нотомб зритель попадает в сказку, причем в сугубо европейскую, — путешествие восторженной бельгийской девушки Амели (Полин Этьен) в загадочную, экзотическую и прекрасную — волшебную по всем статьям — страну Японию. У нее вроде бы есть ключи от многих дверей, она здесь родилась и знает язык. Но чем дальше в лес в окрестностях Фудзиямы, где все яснее сквозь пелену метели проглядывает страшный облик ведьмы Ямамбы — худой седой старухи со старинной гравюры, сторожащей смерть путников, тем отчетливее понимаешь, что языка и желания — недостаточно. Нет главного ключа — от потайного сада.
Нотомб описала собственный опыт погружения в такой притягательный, но совершенно недоступный мир Японии. Годовой контракт с пресловутой японской компанией как повод освоиться, проникнуть в чужую страну и чужую культуру, срабатывающий во многих других странах, не срабатывает в стране восходящего солнца, так щедро освещающего мучительные попытки 20-летней самостоятельной («Я же самурай…») девушки пробраться в чужой сад. Его обитатели надежно укрыты традицией не слышать и не пытаться понять чужака, даже если он говорит на японском.
Удивительное стремление Амели «стать японкой» зеркально совпадает со стремлением ее японского друга Ринри (Тайчи Иноэ) «стать тамплиером». Он учит французский язык, знакомится с девушкой-бельгийкой (почти француженка), состоит в «тайном обществе» любителей французской культуры, таких же молодых японцев, у которых это стремление, однако, никак не нарушает их традиционных взглядов и обычаев. Казалось бы, Амели и Ринри действительно должны были встретиться, совпасть, как две ложки, что ли. Удивительно, но эти ложки оказываются из разных гарнитуров, ведь они «произведены» на разных концах земли. Никакая общность интересов, кажется, не заставит их совпасть, никакое стремление соединиться. Ведь и Амели, при всей своей большой любви к японской культуре, остается «француженкой» в своих мыслях и действиях, как и была.
У Либерски и Нотомб получается некая Алиса в волшебной стране, столкнувшаяся со своим искаженным японским отражением — Ринри. Амели-Алиса вот уже касается чего-то рукой, но это обман, сон, мечта, а искомое все отдаляется в зазеркальной дымке, пока вовсе не пропадает из вида. Единственное, что остается проигравшей свою битву Амели-Алисе, это вернуться, чтобы окончательно не потерять себя в попытке найти вход в потайной сад чужой страны. Ведь уже не сказка. Чтобы Амели стала японкой, бельгийке пришлось бы исчезнуть. Как такое возможно? Словом, беги, Алиса, беги.
Эта не-сказочность подчеркивается с самого начала нарочитой небрежностью съемки, имитирующей любительскую, следовательно подлинную. Именно такая манера позволяет авторам добиваться той интимности, которую дает такой вот частный взгляд на чужую страну, — потревоженная японская кошка улепетывает в подворотню, заняты своими делами продавцы маленьких лавочек, пассажиры в токийском метро, прохожие. Картинка не глянцевая. Это та реальность, которая может выглядеть красивой только в том случае, если сам очень этого хочешь. Даже дежурные красоты страны, которыми японский джентльмен поражает воображение своей дамы, не отличаются скрупулезностью композиции и красочностью, которых ждешь от рекламных роликов. Абсолютно непредвзятый взгляд. Авторы настаивают на этом, наверное, отчетливее всего.
Неразделенная любовь к стране, тотальное несовпадение культурных кодов, несмотря на огромные усилия, приложенные искренним молодым существом — пришелицей из другого мира, делают историю доходчивой иллюстрацией, нет, не китайской, — японской пытки. Япония уже становилась иллюстрацией максимальной удаленности культурных матриц, — в большой удаче только начинавшей снимать Софии Копполы «Трудности перевода». Однако сейчас франко-канадо-бельгийской команде действительно удалось добавить к этой матрице новую ноту — к этой далекой Японии невозможно приблизиться: сколько не беги, она остается все так же далеко. И это опять из Алисы.
Ринри обхватывает Амели и фактически стаскивает с плодового дерева, куда та лезла за сочной зимней хурмой. «В Японии так нельзя!» — твердит ее немногословный японский любовник. Улыбается и извиняется. «Извини. — Прекрати извиняться! — Извини…»
А у них там еще и Фукусима, теперь им вообще не до европейцев с их желаниями и мечтами.
Раздражающая «французская» легкость, даже легкомысленность в начале фильма, подчеркнутая соответствующей раздражающей музыкой, постепенно, как начинающийся легким снежком буран, переходит в отчаянные попытки удержаться на грани смысла, идеи этой поездки. Третий взрыв на Фукусиме, все знакомые и незнакомые советуют уехать. «Я остаюсь!..»
Но сказка становится былью, восторг сменяется слезами, и самолет бодро машет крыльями обратно в Бельгию с ее тысячей сортов пива без вот этих вот неразрешимых японских противоречий. Алисе ясно дали понять, что ключа от сада не будет. И это уже совершенно другая девушка. Не самурай.
