Вовсе не обязательно знать, чем Макс Рокатански занимался до вчерашнего премьерного дня. «Безумный Макс. Дороги ярости» - законченное произведение.
Пусть фанаты Мэла Гибсона бросят в меня что-нибудь, но премьера этой недели «Безумный Макс: Дорога ярости» от Джорджа Миллера кажется чистовым вариантом трех предыдущих частей суперудачного во всех отношениях фантастического боевика, впервые появившегося аж 36 лет назад. Как талантливая заявка и филигранное, драгоценное воплощение. И это один из тех случаев, когда вовсе не обязательно знать, чем Макс Рокатански занимался до вчерашнего премьерного дня. «Дороги ярости» — законченное произведение, от двухголовой ящерицы до толпы ликующих калек посреди бескрайней пустыни.
Резвые ржавые драндулеты мчатся по пустыне то туда, то сюда — картина, знакомая до боли. Вымазанные белой краской молодцы на жуках и прочей классике автопрома настигают беглеца, больше похожего на животное — грязный, заросший — чем на человека (Том Харди). Несмотря на яростное сопротивление, его ловят-таки и сажают в клетку в качестве универсального донора. Доноры пригодятся покрытым опухолями «бойцам полураспада», стремящимся в Валгаллу. «Ты умчишься в вечность на сияющем железном коне!» — обещает жестокий еле живой старик, заправляющий небольшим оазисом посреди мертвой рыжей пустыни, бледному безликому молодняку. Те верят и, выкрасив открытые рты серебряной краской из баллончика, устремляются в самое пекло боя, чтобы оттуда прямиком унестись в упомянутую вечность, чтобы там уж «вкусить чибургер вместе с героями».
Чудовищную мешанину из реалий масскульта, растворившего после мировой катастрофы прочую культуру, — бургеров, колы, скандинавских мифов и сериалов, которые кто-то «шлет со спутника» — мерцающей звездочки в ночном небе, — авторам «Дороги ярости» удается превратить в стройную и строгую, внушающую безусловное доверие систему. Кажется, что во всем фильме нет ни одной случайной детали. Благо было время над этим подумать. И, наверное, ни одного лишнего движения.
Добавьте к этому парад фантастических образов: Несмертный Джо, в дыхательном наморднике вроде дартвейдеровского, но с огромными устрашающими костяными зубами, за которым весь фильм скрывается колоритный Хью Кияс-Бёрн. Всклокоченная седая грива, начерненные веки над этим зубастным намордником, а еще пластиковый панцирь с рельефной мускулатурой, закрывающий обезображенную множеством наростов старческую спину, — картинка ошеломляющая. А чего стоит коротко стриженная Шарлиз Терон в роли мстительницы Фуриосы, размазывающая по лбу то ли грязь, то ли мазут из своей боевой фуры и привычным жестом пристегивающая страшный металлический протез, заменяющий отсутствующую кисть левой руки. А хозяин оружейной фермы в подобии кальчужной шапочки из пулеметных лент! А успешно заменяющий роту барабанщиков гитарист, подвешенный на огромной музыкальной установке, дающий хард-кора и без того безумным бойцам полураспада, мчащимся по пустыне.
Да, семидесятилетний «старец» Джордж Миллер снял редкостный по силе напряжения и интенсивности действия блокбастер. Но это еще что! Мало ли нынче боевиков всех мастей? Режиссер и один из авторов сценария умудрился наполнить созданный узнаваемый и во многом уникальный мир смыслом. Так живописные насельники постапокалипсиса не просто гоняют по пустыне, они решают вполне себе философскую задачу: что делать, если здесь плохо, а впереди только неизвестность? Чтобы решить ее, странная группа беглецов — калека Фуриоса, несколько разномастных беременных наложниц Несмертного Джо, жаждущего продолжить род здоровым наследником, раскрашенный боец полураспада Нукс (Николас Холт), совсем по-детски придумавший имена для двух своих опухолей, и сам Макс, мучимый бесконечными кошмарами наяву, — пускаются в страшный по своей безысходности путь.
Мастер Миллер мог, конечно, сколько угодно жонглировать умениями создавать миры из ржавых драндулетов и лежалого пластика. Благо не он один. Появившийся гораздо позже первого «Безумного Макса» «Водный мир» Кевина Костнера 1995 года тоже не стоит сбрасывать со счетов (вдруг да переснимут). Но в нынешней постапокалиптике уже сдержанный и хладнокровно-профессиональный режиссер на таком неспокойном живописном фоне дает все-таки пронзительно звучащую экзистенциальную драму, выходит за границы жанра, оставляя дверь открытой. Эх, да прольется на него живительная аквакола в пустыне смыслов!
