Главный фокус здесь в том, чтобы разобраться, где заканчивается реальность и начинается фантазия героя.
На что приходится идти актеру, однажды уже записанному в небожители, чтобы отклеить, сорвать намертво приклеившийся ярлык? О том, что актерская живая кровь — лучший растворитель для старых ярлыков, спец по пронзительным драмам Алехандро Гонсалес Иньярриту размышляет в долгожданной российской премьере этой недели «Бёрдмен».
Стареющий герой мегапопулярного некогда комикса про человека-птицу Риган Томсон (61-летний Майкл Китон, воплотивший в умопомрачительном «Бэтмене» Тима Бертона 1989 года известнейшего из суперменов) силится исполнить мечту юности и поставить на Бродвее одну старую пьесу, чтобы доказать, наконец, что он вовсе не побрякушка, а серьезный актер. Утомительные репетиции с бездарным коллегой, скучная интрижка с молодой актрисой (Андреа Райзборо), соперничество с удачливым выскочкой (Эдвард Нортон), тоскливое ожидание премьеры, необходимость всякий раз оправдываться за тускнеющую славу киношного клоуна — этими веселыми занятиями наполнены дни бывшего супергероя.
Но ведь бывших не бывает… Наш старина-бёрдмен в белых труселях буднично левитирует в своей захламленной актерской уборной, ведет утомительный диалог с низко бреющим товарищем в синих перьях и клювастной маске, украдкой двигает предметы взглядом. Главный фокус здесь в том, чтобы разобраться, где заканчивается реальность и начинается фантазия героя, между которыми благодаря умному операторскому решению нет разницы ни на волос, и как скупые строчки биографии в каком-нибудь кинословаре умудряются упускать самое главное — живой обнаженный нерв актерского существования вне сцены. Никаких подсказок — выкручивайтесь как знаете.
Майкл Китон просто растворяется в роли. Надо ли говорить, что все ему удается? Абсолютно прозрачный с одной стороны, актер вдруг уходит просто в космос интерпретаций. И опять фокус авторской команды — ну совершенно невообразимо уловить момент, в который происходит это превращение. Да и надо ли ловить моменты? Словно Иньярриту — факир, заклинатель змей — способен влиять на свойства отснятого материала, усилием воли, как супермен от синематографа, заставлять меняться кинореальность по своему желанию.
Впечатляющий эффект одного плана без склеек на два с лишним часа экранного времени — это как бреющий полет над театральными декорациями такой неправдоподобно искусственной жизни. Мы, зрители, летим, летим за плечом главного героя, кружим над ним, близко всматриваемся в постаревшие черты прежнего героя нашумевшего комикса, в поредевшую шевелюру, изменившаяся густота которой неоднократно подчеркивается манипуляциями с париками, не устаем лететь. Пожалуй, такое плавное движение камеры — не художественный прием даже, а полноценный герой постановки, — столько эта ловкость и плавность передачи эстафетной палочки действия от одного героя к другому, отсутствие всяких острых углов в движении забирают на себя, одушевляют это подробное и настойчивое внимание. Нет шанса для паузы, словно камерамен (тоже из породы суперменов, да) смотрит в камеру, не моргая. Так, что даже запятые смотрятся лишними в разговоре об этом. Это же, кстати, дает впечатление общей картины, взгляда с высоты птичьего полета. По-суперменьи.
Очередная кулиса, которая раскрывается перед нами, — театральная условность репетируемой пьесы. Непрерывно разваливающаяся, ввергающая режиссера, автора сценарной адаптации и главного героя в одном лице в предсказуемую у творческих натур депрессию, вызывая чуть ли не галлюцинации и раздвоение личности, эта театральная условность спорит с условностью реальности, то и дело подвергаемой испытаниям. Ну как судить о реальности, допустим, славы, если нелепое стечение обстоятельств за секунды без всяких усилий делает давно забытого героя любимцем толпы? Всего-то ролик с мобильного в Интернете. И не нужно никаких изматывающих репетиций и никакой уголовщины за покушение на бездарного актера, которому по силам похоронить вожделенную постановку.
В отличие от того же «Бьютифул», здесь режиссер на редкость оптимистичен и при этом не утрачивает глубины и интенсивности переживаний, позволяя своему и зрительскому воображению воображать что им вздумается, а не всякие ужасы, которые кажутся неизбежными. И благословляет любимого актера Китона оставаться героем с приставкой супер, переворачивая шекспировскую мысль о сути розы и представляя ее в непредсказуемом с одной стороны, а к финалу фильма единственно верном свете.
Свежа в памяти Кроненбергова страшилка «Звездная карта» — по сути о том же, об актерской жизни за кадром, вне сцены. Но какова разница, однако.
