Жизнь у тюменских старушек на зависть насыщенная.
_Улицы Городищенской, где на протяжении последних по крайней мере трех веков разворачиваются яркие события в жизни трех вечно живущих тюменских старушек, в Тюмени, конечно, нет. Есть остатки Городищенского лога, а осколки столицы деревень — старинные деревянные дома, где покрепче, где послабее, стоят свою историческую вахту по улицам со сплошь коммунистическими названиями в районе, который тюменцы потомственные и «понаехавшие» смутно помнят как Городище. Трех исконных старушек на сцену «Ангажемента» в отчаянно туристической премьерной постановке «Это Тюмень, детка!» в минувшие выходные вывели птенцы театрального гнезда Николая Коляды — драматург Валерий Шергин и режиссер Александр Вахов. В их интерпретации тюменская история взыграла не на шутку._
Избушка в три окна с разными занавесочками, занявшая всю небольшую театральную сцену, содержит не только трех бодрых обитательниц неопределенного возраста, но и артефакты различной степени исторической ценности, вроде вооружения времен Ермака. Избушка еще живая, не музейная, но отчаянно стремящаяся в историю.
Три тюменские полуграции — Виолетта (Алексей Шлямин), Лукерья (Леонид Окунев) и Фания (Андрей Захаренко) — вопреки ожиданиям, не только предаются воспоминаниям, от которых у историков начинается зуд по всему телу (то цесаревич кваску испить заходил, то Менделеев после опытов отсыпался, то Чехов мимо пробегал, помахивая вишневой веточкой), но и от современной жизни не отстают. Грозятся помереть не раньше, чем откроется аквапарк, палки для модной нынче скандинавской ходьбы им заменяют две жердины, а в Ютуб они и так попадут, в силу экзотики и природного обаяния.
Жизнь у тюменских старушек на зависть насыщенная. То себя по телевизору посмотреть — недавно съемочная опять приезжала, то забредшему на огонек тобольскому историку под чаек баек рассказать, то частушки про Сашу Моора спеть для очередного блогера.
Одно плохо — грозятся расселить вечноживущих в двадцатиэтажные скворечники в окрестных болотах, вырвать их избушку из земли вместе с длинным корнем и шлепнуть вместо нее безликий торговый центр. Но только покажутся оборотни в костюмах, бабки тут же вооружаются. Неудивительно, что ермаковский меч хорошо сохранился — он ведь постоянно в деле. Кажется, в этом и есть секрет их вечной жизни. Старушки — это сама тюменская история. Если они сами не смогут себя защитить, то кто?
У травести, в котором появляются исполнители трех главных ролей, оказываются две стороны. С одной — узнаваемые местные образы. Ловко сидящий на Леониде Григорьевиче «бабушкин» коричневый костюм вовсе не напоминает карнавальный. Наряд этот — приличный в традиционном понимании пожилых женщин еще советской формации костюм, платочек, тапочки «на низком ходу» и характерные эти страшненькие хлопчатобумажные чулки в рубчик неизъяснимого цвета — врастает в образ несколько суетливой Лукерьи и работает так ловко, что вскоре перестаешь отдавать себе отчет, что образ травестийный.
С другой стороны, в воспоминаниях главных героинь, приправленных изрядной долей воображения, — сплошной гротеск и карнавал. Чего стоят всевозможные танцы, да неожиданные визиты исторических личностей. Но особенно удалась шутка про «четвертый срок» Распутина («Как, говорите, ваша фамилия?.. Я и так уже слишком много сказала…»).
Наряд татарской старушки на Андрее Захаренко тоже сидит как родной и вызывает вновь узнавание, а не смех. Эта тюменская старушка зажиточна — только у нее телевизор, и использует она его экономно. Зато широта души легко позволяет ей лихо, вприпрыжку плясать под русскую песню с подружками, которые, наверное, уже ближе единоверцев.
Беретик и выдающийся бюст Виолетты, крепко приросшие к Алексею Шлямину, срабатывают как мухоловка: бац, вот вам все харизматичные потомки пассионарного европейского люда, забредшего, чаще не по своей воле, в дремучую Сибирь, да тут и оставшегося.
На счету Шлямина, кстати, самая пронзительная сцена спектакля — среди суеты, частушек, диковатых народных анекдотов вдруг оказывается трагический провал: Лукерья и Фания, оглядываясь, собирают белье, а Виолетта, застыв, стоит и ждет своего Иосифа, которого только что втихаря выпроводили подружки. Стоит, стоит, постепенно угасая, безучастно поддаваясь соседкиным заботам, которые, шевеля ее, как куклу, снимают ватничек, возвращая с небес на тюменскую землю. Не будет принца на белом коне, не будет беглого каторжника с грузинским акцентом, зато всегда будет вот эта трехоконная избушка на Городищенской улице с отзывчивыми соседками, участливо поглядывающими из-за занавесок.
В получившемся спектакле Тюмень — это тюменские избушки, а они живы только их отчаянными обитателями. Там случается и захватывающий аттракцион воспоминаний, полуреальных, полупридуманных, там остается и последний оплот живой истории, еще не растворенной в Лете, не брошенной в музейное хранилище. Не готовые бросить все, что нажито и прожито, ради «удобств», тюменские старушки сами становятся то ли призраками, то ли готовыми музейными экспонатами. Ни родственных, ни прочих социальных связей у них словно нет. Остался только дом, где они обитают, откуда охотно «являются» окружающим. Да и стольких воспоминаний, кажется, обычный живой организм вместить не может. В этом и законный повод для гордости — наши старушки кого хочешь за пояс заткнут, и вечный укор — а не будет их, кто останется? Не от того ли они вечные, что на посту сменить некому? И когда веселье заканчивается, зрители отсмеялись и отхлопали, этот вопрос повисает в воздухе. Но отвечать на него — не актерам.
