«Не производит впечатления серьезного человека». Такую характеристику дало охранное отделение Москвы мещанину города Черкассы, комиссионеру по продаже леса Моисею Соломоновичу Урицкому.
Другое мнение
Иначе думали вожди Октябрьской революции 1917 года — Ленин, Троцкий и Зиновьев. Они поставили Урицкого на весьма серьезный пост — председателем Петроградской ЧК. Об Урицком горожане знают мало, хотя одна из улиц в центре Тюмени названа его именем. Жизнеописания убитого 30 августа 1918 года главного чекиста Петрограда в советский период истории были крайне редки и не полны. Пришлось обратиться к газетным подшивкам первых лет советской власти и к воспоминаниям его соратников по революционной борьбе.
«…Родился 2 января 1873 года в уездном городе Черкассы Киевской губернии на берегу реки Днепр. Родители его были купцы. Семья большая, патриархальная. Обряды, благочестие и торговля — вот круг ее интересов. Когда мальчику исполнилось три года, отец его утонул в реке. Сын остался на попечении матери и старшей сестры Берты. Они хотели, чтобы Моисей стал раввином: в восьмилетнем возрасте его отвели в хедер при синагоге…»
Далее в этой публикации говорится, что, достигнув тринадцатилетнего возраста, Урицкий начал изучать русский язык. Окончил гимназию и поступил на юридический факультет Киевского университета. В юношеском возрасте стал членом социал-демократической партии и «всецело отдался партийной работе». Причем крайне неудачно: аресты следовали один за другим. Современники отмечали различные черты его характера. Вот что писал о нем Александр Ильин-Женевский, революционер и шахматист, в статье «Июльские дни»: «Как сейчас помню его коротенькую фигурку на кривых ножках, когда он раскачивающейся походкой, ежеминутно поправляя пенсне на носу, шел к своему столу… Я оценил его веселый, открытый характер, сердечность и простоту».
В 1901 году Урицкий оказался в известной всем киевлянам Лукьяновской тюрьме. Как раз в то время туда поместили Луначарского, будущего народного комиссара просвещения в советском правительстве. Для него это был не первый арест, поэтому он мог сравнить эту тюрьму с той, в которой сидел раньше.
Вот что отметил Луначарский в своих воспоминаниях: «Когда мы немного осмотрелись, то убедились, что это какая-то особенная тюрьма: двери камер не запирались никогда, прогулки совершались общие и во время прогулок вперемежку то занимались спортом, то слушали лекции по научному социализму. По ночам все садились к окнам, и начинались пение и декламация. В тюрьме имелась коммуна, так что и казенные пайки и все присылаемое семьями поступало в общий котел. Закупки на базаре за общий счет и руководство кухней, с целым персоналом уголовников, принадлежало той же коммуне политических арестованных. Уголовники относились к коммуне с обожанием, так как она ультимативно вывела из тюрьмы битье и даже ругательства. Как же совершилось это чудо превращения Лукьяновки в коммуну? Дело в том, что тюрьмой правил не столько ее начальник, сколько староста политических Урицкий. Он носил большую черную бороду и постоянно сосал маленькую черную трубку. Флегматичный, невозмутимый, похожий на боцмана дальнего плавания, он ходил по тюрьме своей характерной походкой молодого медведя, знал все, поспевал всюду, импонировал всем и был благодетелем для одних и непоколебимым авторитетом для других. Над тюремным начальством он господствовал именно благодаря спокойной силе, властно выделявшей его духовное превосходство».
В ссылке
Луначарского освободили через два месяца, а Урицкого сослали на восемь лет в Восточную Сибирь. Там он устроился писарем в Чекурское волостное правление и начал портить нервы местному начальству. Чуть ли не ежедневно направлял в Якутск письма, доклады и справки о творимых чиновниками беззакониях по отношению к аборигенам Якутии. Может быть, поэтому его не особенно искали, когда он бежал с места поселения, имитировав свое утопление во время купания в Лене. Жандармы составили соответствующий рапорт и облегченно вздохнули: одной заботой стало меньше. Каково же было их удивление, когда утопленник под именем «товарищ Кузьмич» объявился сначала в Красноярске, потом в Тюмени и Самаре, и, наконец, в Петербурге.
«Даже царские чиновники, — читаем дальше биографию Урицкого, — нашли возможность заменить ему ссылку принудительным отъездом за границу. Война застала его в Германии. Он переезжает в Стокгольм, а затем в Копенгаген. При первой весточке о русской революции, после долгих лет борьбы и изгнания тов. Урицкий возвращается в Россию. Здесь его бурная, полная огня и силы деятельность протекала у всех на глазах… Это был человек своеобразной романтической мягкости и добродушия. Этого не отрицают даже враги его…»
Наверное, это было так. Вот и Зиновьев писал, что Урицкий — один из гуманнейших людей нашего времени. Неустрашимый боец, человек, не знавший компромиссов, он вместе с тем был человеком «добрейшей души и кристальной чистоты».
Хотя эмигрантская печать, комментируя эти высказывания и особенно тот факт, что царские чиновники заменили ему в 1906 году ссылку «принудительным отъездом за границу», язвительно добавляла: а вот этот романтический добряк в свою бытность руководителем Петроградской ЧК не сделал подобного ни для одного из царских чиновников — их подвергли другой участи, тоже «принудительно».
Комиссар избиркома
Урицкий считался в эмиграции убежденным меньшевиком. Одно время он даже состоял чем-то вроде личного секретаря при самом Плеханове. В августе 1912 года на конференции меньшевиков в Вене Урицкого избрали членом оргкомитета как представителя «группы Троцкого». После Февральской революции 1917 года в России эта группа примкнула к так называемой межрайонной фракции РСДРП. В октябре Урицкий уже входил в состав Военно-революционного комитета по подготовке и проведению вооруженного восстания. Уверяли, что все эти дни и ночи «с красными от бессонницы глазами» он занимался созданием боевых отрядов Красной гвардии. Но Зимний дворец не штурмовал, так как получил более деликатное задание: ему вручили специальный мандат «для допроса заключенных министров Временного правительства и освобождения тех из них, каких он найдет нужным».
Освобождать он никого не стал, напротив, усилил охрану заключенных в Петропавловской крепости. Когда один из министров пожаловался, что в камерах холодно и сыро, Урицкий ответил: «Не мы, а вы строили эти тюрьмы. Так что наслаждайтесь тем, что есть».
В начале декабря Урицкого назначили комиссаром Всероссийской комиссии по делам о выборах в Учредительное собрание. Эти выборы, проходившие 12 ноября 1917 года по партийным спискам, должны были определить «образ правления страны». 18 января 1918 года в Петрограде в Таврическом дворце состоялось первое и, как оказалось, последнее заседание съехавшихся со всей страны народных избранников, среди которых было 259 социалистов-революционеров (эсеров), 136 большевиков, 40 левых эсеров, пять меньшевиков. Тобольская губерния в целом и Тюмень в частности проголосовали за список социалистов-революционеров. Из общего числа избирателей -1476500 человек — здесь участвовали в голосовании 494325 или 34% (данные без Сургутского и Березовского уездов). За эсеров — вся Сибирь — 75%, а за социал-демократов (большевиков) — 8, 60%.
Допустить конституционного (парламентского) отрешения большевиков от захваченной ими в октябре 1917 года власти ни Ленин, ни его сторонники не собирались. Поэтому Урицкий получил секретное задание: «Учредилку разогнать!» Приведены в боевую готовность войска Петроградского гарнизона, сводный отряд Балтийского флота, полк латышских стрелков. На подступах к Таврическому дворцу установлены пушки и пулеметы. Население предупреждено: любая попытка проникновения в этот район столицы будет пресечена силой. Действовала директива: «Сначала уговаривайте, потом стреляйте!» Депутатов Учредительного собрания по приказу комиссара Урицкого впустили в зал через два часа после официально объявленного времени начала заседания. Управляющий делами Совета народных комиссаров Бонч-Бруевич отметил: «Владимир Ильич волновался и был мертвенно бледен как никогда…» После выступления председателя собрания, лидера эсеров Чернова и принятия эсеровских резолюций большевики в знак протеста покинули зал, следом за ними — левые эсеры.
Многие считают, что всенародно избранное Учредительное собрание распустил матрос Железняков, всю ночь охранявший депутатов, а в пять утра заявивший, что караул, мол, устал и просит депутатов покинуть дворец. На самом деле все было не так. Дворец депутаты покинули, но им и в голову не приходило, что попасть туда они уже не смогут. Железняков всего лишь выполнял приказ комиссара избиркома Урицкого — под любым предлогом вывести депутатов из здания. Не пускать их туда было гораздо проще. Здесь Урицкий руководствовался уже декретом ВЦИК о роспуске Учредительного собрания.
Председатель ПЧК
А потом Урицкий выступил против заключения мира с кайзеровской Германией. Когда же большинство членов ЦК проголосовало за это предложение Ленина, сказал, что «партийная дисциплина превыше всего».
В свою очередь Ленин при переезде советского правительства в Москву успокоил оставшихся в Петрограде сторонников: «Вам будет очень трудно. Но в городе остается Урицкий». А для наведения порядка и устрашения ему передали надежный инструмент — Петроградскую ЧК.
Бесспорно, что высшее юридическое образование было плюсом для назначения Урицкого председателем ПЧК. Но не это главный аргумент. Ведь Дзержинский не получил не только юридического, но и вообще никакого законченного образования — оставил гимназию за год до ее окончания. Однако это обстоятельство не помешало ему возглавить с 20 декабря 1917 года Всероссийскую комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности — таково полное название ВЧК. Кстати, Дзержинский был знаком с Урицким с 1902 года по пересыльной тюрьме на берегу реки Лены.
10 марта 1918 года Урицкий приступил к исполнению обязанностей председателя ПЧК. Но так как его власть распространялась только на петроградцев, он добился утверждения себя в должности народного комиссара внутренних дел Северной коммуны. Теперь от благорасположения Урицкого зависела жизнь людей, проживающих в Петроградской, Новгородской, Псковской, Олонецкой, Архангельской, Вологодской, Северодвинской и Череповецкой губерниях. Не каждый человек в силах справиться с внезапно свалившимся на него грузом ответственности. Урицкий мог бы обрести независимость. По его предложению Совет комиссаров Петроградской трудовой коммуны постановил не применять расстрелы в качестве наказания даже в отношении людей, совершивших тяжкие преступления. Известный писатель эмиграции Марк Алданов в историческом этюде «Убийство Урицкого» отмечал, что Урицкий тяготился своей должностью председателя ПЧК: «…воевать не любил, говорить не умел». При этой нерешительности вышестоящие инстанции — Зиновьев, Ленин, Дзержинский, — нередко прибегали к безотказному аргументу: долг партийца-большевика превыше всего.
Это наглядно просматривается в их реакции и действиях Урицкого после убийства 20 июня 1918 года комиссара по делам печати, пропаганды и агитации Петрограда и главного редактора «Красной газеты» Володарского. Преступники были выявлены, партия, его организовавшая — правые эсеры, — установлена. А тут еще и июльский мятеж левых эсеров в Москве и восстание чехословацкого корпуса военнопленных в Поволжье, на Урале и в Сибири.
Развязка
19 августа 1918 года совет комиссаров союза коммун Северной области издал декрет о «немедленном расстреле лиц, занимающихся контрреволюционной деятельностью, в том числе за «тайную или явную поддержку того или иного иностранного государства, за вербовку в пользу чехов и англо-французских банд. Расстрел производить только по постановлению ЧК». Декрет подписали председатель совета комиссаров союза коммун Северной области Зиновьев, военный комиссар Позерн и комиссар внутренних дел Урицкий.
Через два дня «Петроградская правда» опубликовала список 24 человек, расстрелянных ПЧК. Но известно, что сначала Урицкий вступил в конфликт с Зиновьевым и, проявив твердость, отказался возглавить репрессии против партии эсеров, прекрасно зная, что именно эта партия несет ответственность за смерть Володарского. Затем, хотя «чекистская работа ему не по плечу» и он «много страдает на этом посту», Урицкий, подчиняясь партийной дисциплине, согласился поставить свою подпись под декретом о расстрелах и утвердил расстрел 24 офицеров-преподавателей Михайловского военного училища. И вместе с тем неоднократно требовал освобождения из-под стражи арестованных без достаточных на то оснований. По словам того же Алданова, Урицкий «стремился к тому, чтобы упорядочить террор… что кровь в Петрограде лилась не всегда по его распоряжению и даже часто вопреки его воле… В „районах“ людей убивали без формальностей, а ему хотелось, чтобы казнимые проходили через „входящие“ и „исходящие“ бумаги… В разнузданной стихии „районов“ он укреплял себя в работе вином. От человека, близко его знавшего, я слышал, что под конец жизни Урицкий стал почти алкоголиком».
Лавирование и шарахание Урицкого из стороны в сторону, стремление стать «сторонником сдержанности в репрессиях и сильное партийное давление привели к развязке. В июне 1918 года радикально настроенными делегатами 1-й Всероссийской конференции чрезвычайных комиссаров в Москве была принята резолюция о необходимости отстранения Урицкого от руководства ПЧК. Но… 30 августа 1918 года его в доме номер шесть на Дворцовой площади, где размещались комиссариат внутренних дел Северной коммуны и Петроградская ЧК, его застрелил 23-летний бывший юнкер Леонид Каннегисер, студент 4-го курса Политехнического института, который после задержания на первом же допросе заявил, что он „из дворян и является убийцей-одиночкой“. Убил председателя Петроградской ЧК Урицкого за расстрелы офицеров и гибель своего друга…»
Через полчаса об убийстве Урицкого доложили Ленину, который приказал Дзержинскому выехать в Петроград и лично провести расследование. До Петрограда Дзержинский доехал, но тут же повернул назад: пришло сообщение о покушении на Ленина. Он даже не участвовал в похоронах Урицкого, которого со всеми почестями предали земле на Марсовом поле рядом с Володарским.
5 сентября 1918 года «Красная газета» сообщила о решении Петроградского бюро ЦК РКП (б) и губернского исполкома, немедленно произвести аресты правых социалистов-революционеров, офицеров, представителей крупной буржуазии и держать их в качестве заложников". Фамилия Каннегисера значится в опубликованном «Петроградской правдой» 18 октября 1918 года списке 900 расстрелянных ПЧК. Так в Петрограде, как и по всей республике, начинался красный террор…
«Вы жертвою пали в борьбе роковой…»
Эти слова из революционного гимна легли в основу выдвинутого Лениным и разработанного Луначарским плана развития монументальной пропаганды как средства просвещения и коммунистического воспитания народных масс. В Москве, Петрограде и других городах открывались памятники, бюсты, мемориальные доски, переименовывались улицы в память борцов с царским самодержавием, революционеров, новых вождей и прогрессивных деятелей культуры всех времен и народов. Тюмень в этом отношении не стала исключением. В октябре 1922 года Тюменский горуездный исполнительный комитет постановил: «Для встречи торжественного пролетарского праздника — пятой годовщины Октябрьской революции — переименовать следующие улицы, носящие не соответствующие моменту названия: …Архангельскую-Урицкого…»
Эта улица начиналась от Михаило-Архангельской церкви (во имя Святого Архистратига Михаила), строительство которой было завершено в 1824 году. В декабре 1929 года церковь закрыта. Помещения церкви переданы под общежитие учащихся курсов по подготовке и переподготовке кадров и медицинского техникума. В 1934 году реконструированы под клуб, контору, склады и гараж. Во время Великой Отечественной войны здесь оборудовали прачечную, что вызвало другие капитальные перестройки, а в 1945 году ее приспособили под столовую и другие «хозяйственные нужны города». Так здание совершенно утратило вид монолитного церковного сооружения. Наконец, 24 июля 1991 года здание бывшей церкви Михаила Архангела было передано Тобольско-Тюменской епархии. Продолжающиеся в настоящее время реставрационные работы по восстановлению памятника истории и архитектуры местного значения включают начальную часть улицы Урицкого (от пересечения с улицей Тургенева (до 1919 года — Полицейская).
От прежней Архангельской до недавнего времени сохранялся двухэтажный деревянный дом № 12 на углу с улицей Семакова (бывшая Подаруевская), который снесли под жилищное строительство (улица Урицкого включена в программу комплексного развития территории). Погрустив о «Тюмени уходящей», я посоветовал строителям не ломать дом тяжелой техникой, а разобрать по бревнышку, обратив особое внимание на подоконники и старые печные переходы. Дело в том, что здесь снимали комнаты во времена революционных событий и Гражданской войны приказчики и обслуга тюменских лавок и магазинов. Их хозяева при оставлении Тюмени в августе 1919 года в надежде на скорое возвращение доверяли верным слугам хранение своих сбережений. Возвратиться обратно им уже не довелось. Дом национализировали, торговую челядь выгнали, разместив здесь командиров и красноармейцев караульной роты.
Через дорогу, на нечетной стороне Архангельской — Урицкого находились просторные конюшни с манежем тюменских купцов Подаруева и Колокольниковых. Эти конюшенные помещения использовали и красные, и белые. С конца 1918 года дислоцировался 2-й чехословацкий кавалерийский полк, контролировавший Транссиб, по которому Антанта снабжала Верховного правителя России адмирала Колчака оружием и боеприпасами. 13 марта 1919 года чехословаки подавили вспыхнувший в Тюмени стихийный бунт мобилизованных в колчаковскую армию тюменцев и крестьян окрестных сел в возрасте от 19 до 26 лет. Командующий Сибирской армией Радола Гайда, фармацевт по образованию, прапорщик австро-венгерской армии, попавший в 1915 году в русский плен и перешедший затем на службу к Колчаку, приказал по телеграфу командиру кавалерийского полка капитану Черевинко: «Бунт подавить самыми жестокими мерами, и всех захваченных с оружием бунтовщиков расстрелять на месте без всякого суда…»
В октябре 1941 года в бывших конюшнях на улице Урицкого пришлось разместить вывезенное в Тюмень из города Димитрова Московской области оборудование экскаваторного завода. Здесь под № 769 стали точить стальные головки реактивных снарядов РС- 13 для знаменитых «Катюш». После 1944 года завод перешел на выпуск мирной продукции — экскаваторов и канавокопателей. А еще через два года объединился с эвакуированным из Одессы заводом бетономешалок, который в Тюмени под № 766 выпускал минометы и мины калибра 82 мм. Так возник Тюменский завод строительных машин — достойный преемник двух оборонных предприятий.
В 50-е годы здесь построили производственный корпус обувной фабрики «Восход», считавшейся много лет подряд лучшим предприятием легкой промышленности РСФСР. На стене здания № 5 на улице Урицкого установлена мемориальная доска в память Виталия Петровича Кузнецова (1932-2020), главного механика фабрики (1957), главного инженера (с 1960 по 1963), директора, а с 1975 года гендиректора обувного производственного объединения «Восход», кавалера орденов Ленина и Трудового Красного Знамени, почетного гражданина города Тюмени (1989).
После пересечения с улицей Кирова (бывшая Войновская — Крестьянская — Колхозная) нечетная сторона улицы Урицкого тянется, минуя бывший сад имени Ленина. В конце тех же 1950-х годов его вырубили под строительство Дворца пионеров (закончено в декабре 1958-го). Через дорогу, где заканчивается улица Урицкого, уже на Челюскинцев (до 1934-го Иркутская) — двухэтажный дом, стены которого по проекту инженеров горкомхоза Буркова и Атавина сложены в 1927 году из камней пострадавшего в 1922 году от пожара городского театра, построенного до революции на средства городского головы и купца 1-й гильдии Андрея Текутьева.
В этом театре после получения известия об отречении императора Николая II Романова от престола 2 марта 1917 года прошел народный митинг, на котором горожане приветствовали создание в Тюмени на демократической основе «Временного исполнительного комитета» по контролю и охране порядка в городе, обеспечению безопасности обывателей. Здесь же в августе 1919 года состоялось собрание тюменской молодежи по созданию комсомольской организации, которую возглавил Николай Чаплин (1902-1938), будущий генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ (1924-1928 гг.).
Сколько интересного хранит история одной пятисотметровой улицы в центре Тюмени.
Фото: Вслух.ру
