Накануне, 8 октября, перед концертом в Тюмени, посвященным 110-летию со дня рождения Олега Лундстрема, руководитель легендарного оркестра рассказал о ретроспективе программы, секрете «семьи» и о том, почему джаз нельзя объяснить словами.
— Борис Михайлович, вы представляете программу, которая многим слушателям знакома. Что вы ценного именно для вас привнесете в нее сегодня?
— Это практически ретроспектива оркестра за многие годы. Начиная от самых ранних, от 30-х годов, когда оркестр был создан (в 1934-м году, когда его основателю Олегу Лундстрему было 18 лет. — Прим. ред.), потом советский период, 1960-е годы. Очень большой подъем оркестра в конце 1970-х, 1980-х, связанный с тем, что в оркестр пришел удивительный аранжировщик Виталий Долгов. И они нашли с маэстро общий язык, много спорили, много работали. Кое-что из этого мы включили в эту программу. И вот уже то, что мы делали в последнее время, буквально в ближайшие годы. Так что это как бы срез творчества оркестра.
Другое дело, что программа посвящена именно 110-летию Лундстрема. Какой памятник у Лундстрема? Какие бы памятники ни создавались, его лучший памятник — это его творчество, это его оркестр. Вот смотрите: с 2005 года его нет, а оркестр живет. И совсем неплохо.
— Оркестр существует очень долгое время. Понятно, что музыканты менялись в силу возраста. Что объединяет их всех?
— Это семья. Это была главная установка Олега Леонидовича, который сам был невероятно демократичным человеком. Он дружил с музыкантами в оркестре, с некоторыми очень крепко дружил. И он понимал, что только тогда оркестр — это живой организм, когда у людей настоящая творческая атмосфера. Это очень трудно добиться в симфоническом оркестре из-за просто колоссального количества музыкантов. Невозможно всех знать, невозможно знать, что это за человек. Дирижер встречается с ними иногда в частной жизни. А в основном они сидят перед ним и должны слушать, что он говорит.
Здесь не так. Здесь поездки, и вместе с нашим обслуживающим персоналом, который тоже часть семьи. Поэтому мы постоянно в очень тесном контакте. Знаем друг другу цену, знаем слабые места, но знаем и сильные места, знаем музыкальные предпочтения, знаем, кто лучше сыграет это, а кто лучше сыграет это. Это жизнь у нас такая.
— Меняется ли аудитория оркестра с годами?
— Она, естественно, меняется. Люди новые растут. Приходит молодежь. И что удивительно — особенно после пандемии я обратил на это внимание, — после почти годового перерыва у нас был первый концерт в Большом зале консерватории, народ просто ликовал! Был прием такой, которого никогда не было ни до, и вряд ли я увижу позже.
— Поменялась ли миссия оркестра?
— Я ненавижу, когда называют джаз элитным искусством. Это глупость невероятная. Вы знаете, мы просто делаем свое дело честно. И когда люди приходят на джазовый концерт, то либо они никогда больше не придут, либо они начинают ходить на все, что только возможно. При этом аудитория джазового слушателя остается примерно одинаковой. Если прибавляется молодежь — уходят старики.
— А что для вас джаз?
— На этот вопрос нет ответа. Гениально сказал Армстронг: если спрашиваешь, что такое джаз, значит, никогда его не поймешь.
— За все то время, которое вы занимаетесь музыкой и джазом в частности, есть какой-то период, о котором вы больше всего скучаете?
— Я скучаю по временам 1980-х годов, по нашей занятости в тогдашнем ансамбле «Мелодия», потому что это был удивительный коллектив. И то, что он развалился, — это общая судьба государства. Это был 1991 год. Мне это очень жаль. Все разъехались, пятеро музыкантов живут за границей. Я сам долго прожил в Германии. И вернулся только с предложением возглавить коллектив оркестра им. Лундстрема в 2007 году.
Кстати, сейчас на столе лежит диск, который в 2009 году записали здесь, в Тюмени, во время концерта. И он оказался очень приличный, и я его сейчас выпустил.
— Оркестр, так получилось, за время своего существования был «прописан» в разных местах: Харбин, Шанхай, Казань, Москва. Это как-то влияет на оркестр, на музыку, которую он играет?
— Нет. И дело тут в Олеге Лундстреме, который всегда проводил одну линию: не забывать традицию. И стараться все-таки что-то новое вливать, какую-то новую кровь. И, естественно, приходят новые музыканты, у них новые желания, у них новый язык джазовый. И они хотят высказываться на этом языке. Поэтому и репертуар меняется под музыкантов скорее, чем под время.
— А у вас кто самый молодой музыкант? Сколько им лет?
— У нас несколько ребят, которым еле-еле 30.
— А вы спорите больше с теми, кто постарше?
— Мы не спорим. У нас не бывает такого. Мы ругаемся, бывает, но не спорим.
— Столетие оркестра через 8 лет — уже планируете, как будете отмечать?
— Ну, я не знаю, доживу ли я, потому что мне 82. Поэтому если только как зритель. Я для себя совершенно этого не боюсь. Жизнь идет своим чередом. Но надеюсь, это будет праздноваться широко. Если все у нас вокруг будет прекрасно.
Почти три часа концерта в Тюмени Борис Михайлович танцевал и шутил со зрителями и музыкантами, и музыка лилась, лилась, чтобы остаться в памяти тюменцев. Как отметил Борис Фрумкин, прощаясь со зрителями, эти часы музыки — самое ценное, потому что это живая встреча, которую не заменит самая лучшая запись.
