Тюменский музей изобразительных искусств представляет выставку кондинского самодеятельного художника Дмитрия Змановского.
Тюменский музей изобразительных искусств представляет выставку кондинского самодеятельного художника Дмитрия Змановского. Бухгалтер по профессии, он всерьез увлекся живописью, побывав в 27 лет в Третьяковской галерее. Шишкин, Левитан, Поленов впечатлили, но толчком к самостоятельному творчеству стала, судя по официальной биографии, выставка профессиональных и самодеятельных художников в Ханты-Мансийске. Именно тогда, в 1961 году, 34-летний Змановский понял, что краски могу быть подвластны не только великим мастерам прошлого, но и обычным современникам, — он взялся за акварели, а вскоре и за этюды маслом. Теперь работы самодеятельного художника постоянно экспонируются в Кондинском краеведческом музее, ездят по всероссийским выставкам, к прошлогоднему 80-летию музей выпустил цветной каталог живописи и графики Дмитрия Михайловича. Подобно Шишкину или Левитану, Змановский много внимания уделяет пейзажу. К первому залу его тюменской выставки так и просится название созерцательного фильма Ким Ки Дука «Весна, лето, осень, зима и снова весна». Художник стремится следовать традициям реализма. И пусть не во всем хватает мастерства, тонкости — именно там, где просвечивает наивный, самодеятельный подход к технике живописи, сильнее всего ощущается погруженность человека в пейзаж. Он медитирует на изгибы сосновых ветвей, на речную гладь, он вдыхает осенние краски и впитывает неяркий свет пасмурного неба. Он безоглядно очарован и без стеснения выражает свой восторг самым естественным для человека способом — творчеством. Если предположить, что первый зал рассказывает о художнике, то второй — о человеке. Здесь по-прежнему много пейзажей, но преобладают, кажется, жанровые сценки. В изображениях людей самодеятельность живописной техники особенно видна, но их разглядывание увлекает. Серия картин, созданных в разные годы, складывается в комикс из жизни северных людей — они ловят рыбу в проруби, разводят костер в зимнем лесу, бегают на лыжах с ружьем, пробираются через заснеженный бурелом. Все изображено с большим вниманием, любовью к делу и к героям. Мы наблюдаем за развитием творческой мысли художника. Он предельно открыт в этой выставке — наряду с картинами маслом выставлены эксперименты с акварелью на обратной стороне клеенки, рядом с пейзажами висят опыты символической живописи. На столике лежит толстая папка «Дело №» с карандашными набросками первых лет художественной практики, тут же книга отзывов с выставки 1983 года. Полистав наброски, зритель погружается в совершенно новую историю. Это история довольно молодого человека, который решил оттачивать свои способности к рисованию. Он брался за карандаш при каждом удобном случае. Рисовал профили родственников, наблюдал за спящими, тщательно воспроизводил детали интерьера. Представьте, что это рисунки вашего дедушки. Ему было чуть больше 30 лет, это были 1960-е годы — совсем другая жизнь. Мальчишки носили фуражки, девочки — громоздкие ботинки, в комнатах стояли радиолы и кадки с фикусами. Только представьте! — и обрывочные воспоминания о запахах, цветах, звуках всплывут из личной ли, семейной ли памяти. И ученические наброски незнакомого человека, поделившегося с нами частью своей истории, оживут, станут очень личными, как будто родными. Творчество Дмитрия Михайловича искусствоведы классифицируют как самодеятельное — предполагается, что это чем-то отличается от того, что называется наивной живописью. Но, например, в картине «Моя деревня (Скрипуново, 1930)» (2000) художник отходит от реалистичного канона. Здесь его взгляд во многом совпадает с видением наивного художника Владимира Чугунова, чью выставку, хоть и в сокращенном варианте, искусствоведы не случайно продлили в одном из прилегающих залов. А «Мой дед» (1973) с косарями и сочной зеленой травой — вполне в духе Анри Руссо. Если в жанре пейзажа Змановский определился с авторитетами и образцами для подражания, то в картинах «с людьми», которые ему, очевидно, интересно создавать, он скорее следует некой интуиции, внутреннему представлению о мире. И зритель прощает ему несовершенство техники в благодарность за то, что художник приоткрыл ему сокровенное.
