О классическом курортном романе - с досадой, жалостью и сочувствием.
_Курортный романчик, завязавшийся на тюменской сцене, разыгран по давно известной партитуре. Он ищет удовольствий, она бежит от самой себя. Вместе их ничего не держит, наоборот, многое разводит в стороны. Камерная сцена «Ангажемента» позволила разыграть трагедию неуместной любви под названием «Дама с собачкой» всего в восемь рук, плюс две за роялем и четыре плюшевые лапы. В конце концов, без номинальной собачки эта история уже не представляется._
Актеры в работе молодого режиссера Рината Киякова и постановщика пластики Софьи Лаврусенко фланируют по сцене, пританцовывают, поют, проявляя огромный потенциал труппы, становятся даже оркестром и поездом, практически не меняясь в лице. Что им стоит! И вот это вот чеховское: ничего вроде такого страшного не происходит, а удавиться хочется, — тоже могут. Кстати, на сцене стреляет не ружье, стреляет забор. Но об этом чуть ниже.
Трое господ в светлом саркастично шутят о больном — о семейной жизни, и вяло радуются морскому благолепию. Заняться им положительно нечем. Совершенная трагедия. «Скука! Скука!» — повсеместно витает в наполненном воображаемым морским благоуханием воздухе, хотя будет произнесено нескоро.
Господа эти не внушают никакого доверия. Один, холеный любитель острот, яростно шутит о навьюченном осле (Денис Рекало), другой, подуставший от всего, но бодрящийся, деланно возмущается намекам о трех парах замечательных рогов (Андрей Захаренко). И единственное, что еще хоть как-то возбуждает их интерес, — загадочная новая дама (Юлия Шек), прогуливающая по променаду небольшого пса на колесиках, — две новые игрушки для избалованных мальчиков. Сломать, выбросить, продолжить шутить о рогах!
Излучающий благополучную, сытую скуку Гуров в исполнении Дениса Юдина, которому чеховское, надо сказать, очень идет, легко посмеивается, оставаясь словно безучастным ко всему происходящему. До тех пор, пока одну пастельную сцену и время спустя эти его сухие усмешки не взрывает росток живого чувства. Что скажешь: не повезло. Или повезло, но не вовремя.
С Анной такой заманчивой метаморфозы не происходит. Она, порывистая и отстраненная одновременно, имеет потерянное лицо с самого начала. Она потеряла свое лицо давным-давно.
Простая короткая пьеса Аси Волошиной, ставшая практически тезисом предложенного когда-то Чеховым, упрощает задачу. Пластичности, универсальности ей добавляет сценическое решение художника-постановщика Анастасии Копыловой, позволившее обойтись малым набором параллелепипедов. В нем помещается и ялтинский берег с зонтиком и барашками волн на воображаемом горизонте, и городские улочки, и пристань, и гостиничный номер, и московский бар, и театральная ложа, и финальный бесприютный забор «с гвоздями» — тупик, пристанище бесприютных чувств.
В этой очищенной от деталей, проворачиваемой условной реальности театрального действия, становящейся к нам то одной стороной, то другой, как будто яснее проступает трагедия отношений, привычная для новой эпохи. Пусть тогда, в России, которой нет, обстоятельства помешали бы героям быть вместе, или их решение существенно изменило бы их жизнь. Но сейчас-то что? Тотальная неуверенность в своих чувствах, в своем праве на них, мучительные, уничтожающие героя колебания выходят на первый план: не показалось ли, имеет ли все это вообще хоть какое-то значение?
Мучимый сомнениями, Гуров под пригоршнями летящего на него снега бесконечно кутается в пальто, словно пытается удержать внутри тающее тепло, нечто настоящее — непривычное, неудобное, смутившее его покой, не помещающееся внутри, заставляющее делать что-то из ряда вон. Вот он, легковесный циник, недавно еще и не думал ни о чем таком, а теперь словно в непонятной болезни.
Чрезвычайно малыми, скромными, но изобретательными средствами на небольшой сцене создали словно тоннель в прошлое, нагруженный томами классика отечественной литературы, лишенный тяжеловесной игры в реальность, полный желания сделать этот странный калейдоскоп живым. И жутким. Довольно жутким — наше время эгоистичное, едкое, саркастичное, обидчивое, не до сантиментов. Тем более ясно театру удалось показать этот ускользающий хвост неведомого, неудобного счастья — любить.
Герои сходятся и расходятся, не зная, что выбрать, где их место, не могут остановиться. Повторяющиеся фразы звучат как в тягостном сне. Ничего не происходит. На первый план выходит глухой серый бесконечный забор. Тот самый, «с гвоздями». И ничего как будто не остается, кроме него. Аплодисменты.
