Dipol FM | 105,6 fm

Алексей Ушаков: Меня называют «шекспиромедом»...

Само творчество актера — исповедально, оно должно трогать душевные струны. А вот с точки зрения организации драматургического процесса театр – это физиология, психология, психиатрия…

«Век живи — век учись» для Алексея Ушакова, профессионального врача, руководителя «Экспериментального Шекспировского Театра», не пустые слова. Будучи уже взрослым человеком, он не побоялся вновь стать студентом. Ушаков из тех людей, кто стремится открывать в себе новое, не может жить без экспериментов и творческой деятельности. Занимается наукой, преподает хирургию и режиссуру, создает спектакли для слепых и глухих людей. Он убежден, что театр не должен превращаться в сферу услуг и обязан сохранять свою социальную функцию. С Алексеем Ушаковым мы встретились в его мастерской в академии культуры. Разговор получился долгим.

— Невероятный поворот в вашей биографии, работали врачом и вдруг стали режиссером. Алексей, на ваш взгляд есть ли что-то общее между этими двумя профессиями. Или поступление в мединститут было для вас ошибкой? Юрий.

— Медицинский институт — ни в коем случае не ошибка. Медицину я считаю основной и самой любимой своей профессией. По образованию я микрохирург, занимался реплантацией (оперативное приживление временно отделенного от организма органа или его сегмента — _прим. ред._), пластической хирургией, операциями по изменению пола. Когда в конце 90-х начался раздрай, тюменский центр микрохирургии, несмотря на его известность по всей стране, закрыли. Можно было переквалифицироваться, но я ушел из практической хирургии. Однако в медицине остался: доцент кафедры оперативной хирургии, кандидат медицинских наук, работаю над докторской диссертацией. Медицина по прежнему занимает мое основное время.

Как раз когда закрыли центр микрохирургии, в академии культуры набирала курс Марина Владимировна Жабровец. Меня ей порекомендовали. Я с удовольствием начал учиться. Открывать в себе что-то новое — всегда интересно. Так получилось, что теперь театр — вторая часть моей жизни.

— Раз рекомендовали, выходит, уже тогда вас знали не только как микрохирурга?

— Во-первых, я КВНщик 80-х. Говорят, что Нефтегаз открыл тюменский КВН. Ничего подобного, это был тюменский мединститут. И первый КВНовский фестиваль проводили в Тюмени мы. Во-вторых, еще была школьная самодеятельность, в-третьих, студенческий театр, потом студия «Зеркало» и т. д. Не хватало знаний для полноценной творческой реализации, и я с удовольствием вновь окунулся в студенческую жизнь. В то время я руководил внеучебной работой в меде и одновременно был обыкновенным студентом в кульке.

— Так что же общего между театром и медициной?

— Медицина никогда не была просто ремеслом. Это искусство. Причем искусство эксклюзивное. Как и в театре, в медицине работают принципы нестандартного аналитического мышления, творческого подхода.

— Кажется, что медики в своем большинстве — циничные люди.

— Вы знаете, театр отчасти тоже циничный. Само творчество актера — исповедально, оно должно трогать душевные струны. А вот с точки зрения организации драматургического процесса театр — это физиология, психология, психиатрия… Драма сама по себе — социальная психология. Механизмы в медицине и театре одни и те же. Связь между ними доказывает и то, что много творческих людей: актеров, певцов, режиссеров — медики.

— Розенбаум.

— Да, Розенбаум. Классиков возьмите — Чехов, Конан Дойл… Поэтому я ничего уникального в своей персоне не вижу.

— Не думали ли вернуться в медицину после открытия в Тюмени Центра нейрохирурги? Алена.

— Центр нейрохирургии (хирургия головного и спинного мозга) — это другое, не мой профиль. Кстати, в нашем театре работают два действующих тюменских нейрохирурга — Юрий Геркул и Илья Захарчук.

— То, что спектакли вашего театра адресованы в том числе людям с ограниченными физическими возможностями, является ли следствием наличия у вас интересов в области медицины? Татьяна, Тюмень

— Наверное, на подсознательном уровне это как-то связано. По сути, мы открыли новый жанр, развиваем целое направление — театр для зрителей с ограниченными возможностями. Для таких людей обычный театр — закрытая зона. Например, слепые ходят на спектакли только с родственниками, которые объясняют им, что происходит на сцене. Но, согласитесь, это не полноценный театр. А вот когда театр приходит к таким зрителям, когда театральное волшебство делается специально для них, активно вовлекает их в действие, то они все понимают. Многие испытывают шок. Никогда в жизни они ничего такого не чувствовали.

— Могли бы вы рассказать о так называемой терапии театром? В Тюмени несколько лет назад была такая программа (к сожалению, забыла название театра, не знаю, работает ли она сейчас): дети с задержкой развития занимались в театральной студии, и это шло им на пользу. Ирина, Тюмень

— Эту студию ведет в «Ангажементе» моя выпускница Ольга Чусовитина. Действительно, она занимается с детишками дошкольного младшего возраста с задержкой развития. У них очень неплохие результаты.

Мы же идем немного другим путем: не напрямую работаем с детьми, вовлекая их в театральное творчество, мы занимаемся театральным творчеством для них. Это можно назвать пассивной арт-терапией. Мы пытаемся их социализировать — для них возникает театр как социально-культурный институт.

Такая терапия пассивна по своей сути, но очень активна по содержанию и эффекту. Я выступал с докладом о наших театральных экспериментах в МГУ им. Ломоносова на международной конференции по вопросам современной эстетики и новаций. Московский университет заинтересовали наши эксперименты, они уже используют тюменский опыт в разработке программы эстетического воспитания с использованием арт-терапии. В конце года должна выйти книга «Социальный театр». Сейчас мы готовим методическое пособие для народных и любительских театров о том, как можно развивать это направление. Мы ведь и сами по своей организационной сути народный театр. Но есть и принципиальное отличие — вся наша труппа имеет профессиональное театральное образование.

— Недавно состоялась премьера спектакля для слабовидящих детей «Сказки старого Тролля». Я видела эскизы декораций, признаюсь, они мрачноватые. Как зрители приняли спектакль?

— Они в восторге. Для них это все впервые, и чувства они испытывают уникальные. В этом спектакле нет аплодисментов. Все происходит так, что дети не в ладоши хлопают, а обнимаются, плачут, дергают актеров за одежду. Те тоже рыдают.

Вообще спектакль о том, что якобы есть люди второго сорта, на которых не стоит обращать внимания. В нашем случае изгой — Тролль, который живет один в окружении нескольких таких же, как он, брошенных существ (Дракон — Юрий Геркул, Колдунья — Екатерина Матюшкина, Портняжка — Екатерина Августеняк, Проводник — Ксюша Семенова). Зрители оказываются у него дома, в подземелье, а там практически полная темнота, и благодаря специальным эффектам и интерактивной работе актеров создается впечатление, что все происходит на самом деле.

Сначала мы действительно нагоняем на детей жути, чтобы ввести в состояние напряженного восприятия. Потом втягиваем их в театральное действие: Тролль разговаривает с детьми, угощает их апельсинами, пряниками, лимонадом. Затем зрители начинают руководить спектаклем и формировать финал истории. Актеры на импровизации подхватывают идеи ребятишек. Потрясающий эффект. Такая взаимоотдача! Мы не бросим это направление (социальный театр — _прим. ред._), будем активно развивать его дальше.

— Как вы ищете спонсоров для своих постановок? Охотно ли люди с деньгами идут навстречу такому искусству? Ольга Никитина.

— Мы уже давно не ищем спонсоров. В 2005 году, когда мы только организовывали театр, еще были иллюзии, что в Тюмени есть те, кого интересует театральное творчество. Но настоящие меценаты ушли вместе с Текутьевым. А «полезных» знакомств, к сожалению, у нас нет.

Для нас «Сказки старого Тролля» — это уникальный случай, когда нам сразу два партнера оказали весомую помощь: московский Институт проблем гражданского общества, который распоряжается президентскими грантами, и ТНК-ВР. Благодаря им состоялся большой социально-значимый проект, который в одиночку мы не вытянули бы в ближайшие год-два.

На самом деле, мы сумасшедшие. В наше меркантильное время мы в общей сложности уже потратили несколько миллионов рублей со стопроцентной убыточностью, ведь наши спектакли бесплатные. Вкладываем свои деньги — получаем эмоции, контакт со зрителями, аплодисменты, улыбки, слезы. Ничего другого. Только это компенсирует жуткие организационные сложности нашего существования. Например, у нас до сих пор нет своей полноценной постановочной базы. Мы не можем себе позволить арендовать на долгий срок или выкупить помещение.

— А власть помогает?

— «Мимикрию» и студию Никиты Бетехтина поселили на пятый этаж драмтеатра. И нас туда же хотели. Но это очень маленькая площадка, тем более чужая. Трем молодежным коллективам с абсолютно разнонаправленной деятельностью в одном пространстве, да еще если они не хозяева, было бы очень сложно, сил и времени на творчество не осталось бы. Еще нам предлагали половинку спортзала в центре инвалидов по четвергам с шести часов. Сделать полноценный театр в таких условиях невозможно. Поэтому ответ был очевиден.

Мы не ждем, конечно, что нам дадут мешок денег или восьмиэтажный дворец. Но в Тюмени есть несколько брошенных зданий. Например, всем известные развалины у Профсоюзного моста, в районе порта, — руины первой тюменской электростанции. Мы бы взяли это здание в долгосрочную социальную аренду, а еще лучше безвозмездно лет на 25 лет… Мы готовы найти спонсоров, вложить свои деньги в реставрацию этого здания XIX века, его содержание, оборудование, чтобы сделать хороший маленький театр уникальной социальной направленности. Но вот нужен ли Тюмени такой театр?

— Скажите, судя по описаниям, вы делаете достаточно интересные проекты, вы не думали о том, чтобы проводить агрессивный маркетинг своих мероприятий? Пример Дмитрия Ефимова и театра «Европа» показывает, что с помощью активной рекламы и «бесплощадочный» театр может собирать полные залы. Артем Кушнир

— «Европа» — коммерческий проект. Наш театр никогда не был коммерческим. Почему нет агрессивной рекламы? Она нам не нужна. Те камерные, а тем более благотворительные спектакли, которые мы делаем, своего зрителя находят всегда. Мы делаем и спектакли относительно коммерческой направленности, например, «399.99», «Писсуар». Эти спектакли получились неплохо, но они показали, что нам не надо коммерческой составляющей для творческого счастья. Мы заработаем деньги в других местах, чтобы потом потратить их на наш социальный театр.

— Почему и как вы поняли, что коммерция не для вас?

— Щекотливый вопрос. Дело в том, что в современном театральном искусстве очень четко проявляется либо коммерческая выгода, либо творческое удовлетворение. Середина бывает ну крайне редко. Вкладывать огромное количество сил, времени и здоровья ради денег — для нас конкретно — не стоит того.

— Один из наших читателей ausha-ria задал сразу несколько вопросов в одном: «Добрый день Алексей! Был на Вашем спектакле „399.99“ (очень неплохо, ново…), до этого несколько раз слышал о тюменском шекспировском театре в новостях (даже на Первом канале и Культуре были репортажи), из анонса я понял, что театр был участником „Золотой Маски“, но при этом в Тюмени о вас до сих пор знают мало. Насколько я знаю, театр не имеет и собственного „угла“. Поясните, почему театр до сих пор не имеет соответствующего ему статуса в родном городе? Или Вы изначально ориентируетесь на центр? Может быть, планируете уехать в столицы, Тюмень не Ваш город? Спасибо».

— Хорошие вопросы. Во-первых, Тюмень — мой город! Я в нем вижу множество недостатков, но они устранимы. Один из таких недостатков: Тюмень — некультурный город. У нас мало театров, выставочных и концертных площадок, интересных музеев. Но не все так плохо — Тюмень развивается в нужном направлении, и я не собираюсь отсюда никуда уезжать. Для меня столицы — суета сует.

Почему мы неизвестны в родном городе? Я не знаю, это парадокс какой-то. Мы даем информацию о том, что делаем. А славы, как таковой, — чтобы говорили, какой крутой театр в Тюмени, пальцами показывали, в местных глянцевых журналах печатали — нам не надо. Потому что слава — один из компонентов коммерческой успешности, но я об этом уже говорил. Мы финансово и организационно независимая система, нам специальная имиджевая подпитка ни к чему. Делаем то, что хотим, и менять это не будем. Свобода — наш принцип.

Про отсутствие «угла». Вот этот вопрос без помощи власти нам в ближайшие годы, к сожалению, не решить. Может, прочитав это интервью, кто-то обратит внимание на не имеющий аналогов экспериментальный театр и поможет. Мечты, мечты… (смеется).

— В чем, по вашему, миссия театра в современном мире? Есть ли она вообще, или это тоже одна из ежедневных рутинных работ? Расскажите, для кого и ради чего вы работаете, какую конечную цель себе ставите? Татьяна, Тюмень

— Театр за свою историю принципиально своих позиций и функций не потерял. Просто есть тенденции, которые его сбивают с истинного пути. Одна из них — коммерциализация. Например, еще советский театр при всей его идеологизированности очень эффективно выполнял социальную, воспитательную, обучающую функции. Это вообще свойственно театру, как синтетическому искусству.

Сейчас, к сожалению, театр чаще всего не храм искусства, а развлекательное учреждение. Творчество становится разновидностью услуги. Отчасти это так, мы живем в капиталистическом обществе. Еще одна современная проблема — театр перестал быть социальной и исторической трибуной. Почему сейчас на волне экспериментальные политические, документальные театры, хотя они построены на очень простых принципах? Потому что там говорят о таких вещах, о которых нигде больше никто не скажет. Современные люди остались такими же, как и сто, двести, пятьсот лет назад, с точно такими же потребностями, но множество современных театров не могут их удовлетворить.

Я не хочу говорить, что театральное искусство катится в тартарары. Ничего подобного. Просто сейчас настал такой момент, когда мы должны более активно, чуть ли не насильно отправлять людей в театр. И в данном случае количество театров влияет на общую культуру, развитие человека, его интересы. Должен быть выбор. Закономерность проста: будет больше театров, больше людей будет туда ходить. И, может быть, сдвинется что-нибудь.

Вот, например, после рок-балета «Ромео-Джульетта» мы проводили небольшое социологическое исследование и выяснили, что некоторые зрители после нашего спектакля решили прочитать Шекспира! Впервые! А ведь он гений, его пьесы — вечные.

Я сам обожаю его произведения и уже оброс достаточно большим багажом знаний о Шекспире, друзья меня в шутку называют «шекспиромедом». Кстати, я лично считаю, что актер Шакспер, по официальной версии считающийся «тем самым Шекспиром», на самом деле им не был. Как раз об этом наш новый спектакль «Шекспира.net», который скоро выйдет.

С осени мы начинаем еще один шекспировский гиперпроект — «Гамлет» с музыкой Шевчука и песнями «ДДТ». В работе еще три проекта и в планах три. У меня на кухне висят ватманы под каждый проект, на которых все исписано, уляпано, утыкано, уклеено. Любой спектакль обрастает такой информацией, делается экспликация, разработка сценария, инсценировки.

Для чего мы делаем театр? Ради удовольствия, эйфории, которую дает эмоциональная зрительская отдача. Когда проходит спектакль, все мы измождены, падаем без сил, но жаждем продолжения. Театр — это волшебство, к которому мы все хоть чуть-чуть, но причастны.

P. S.: На фотографии в анонсе «Гостя Вслух.ру» — Челябинск. Там в 2011 году проходила Всероссийская конференция «Технологические решения в современном театре. Инструменты и практическое применение».

Не забывайте подписываться на нас в Telegram и Instagram.
Никакого спама, только самое интересное!